Архив метки: психологические травмы

Про домашнее насилие

В последнее время вокруг меня активизировались разговоры про домашнее насилие. Мол, женщин бьют и это очень плохо. Мол, до девяноста процентов женщин – хоть раз в жизни, но стали жертвами насилия. Мол, об этом обязательно нужно говорить, привлекать внимание общества к этой проблеме.

Эх… Не с той стороны берутся эти люди за проблему.

Правда жизни в том, что жертвами насилия являются до девяноста процентов ЛЮДЕЙ. Я говорю о разных формах насилия – психологическом, сексуальном, физическом. Мне к примеру, давали в нос. Значит, я тоже – жертва насилия. Я, к примеру, тоже бил по морде. Значит, я тоже – инициатор насилия.

В разговорах о домашнем насилии, бушующих нынче в ЖЖ, почему-то мало говорят о насилии женщин в отношении мужчин. Оно понятно – феминисткам не хочется терять образ угнетаемых жертв. А мужчинам – стыдно признаться в наличии такого явления. Между тем у меня, например, знакомая недавно организовала мужу лёгкое сотрясение мозга. Как? Да просто толкнула сильно от избытка чувств. Он и шваркнулся башней о стену.

Есть неудобная многим статистика (США, общенациональное исследование проблем внутрисемейного насилия, 1975, 1985). В ней интересные цифры: все случаи применения насилия со стороны мужа – 116, грубое насилие со стороны мужа (избиение жены) – 34. Это – на тысячу человек.

Жуткие цифры. А теперь смотрите сюда – все случаи применения насилия со стороны жены – 124 (!), грубое насилие со стороны жены – 48 (!). Заметили? Больше, чем мужчины.

Другое дело, что в исследовании фиксировалось любое насилие – от швыряния тапка до применения ножа. Соответственно, при численном перевесе реальный урон (травмы) женщины наносили реже. При этом часть грубого насилия женщин – результат такого же грубого насилия со стороны мужчин. Другими словами – самозащита.

Но пойдём дальше. В той же статистике есть такие цифры – насилие над ребёнком до 15 лет. Очень грубое насилие – 23 на тысячу (это когда ногой, рукой и так далее). Грубое – 110 (это с добавлением предмета).

Дети с 15-до 17. Все случаи применения насилия – 340. То есть больше, чем насилие мужчины над женщиной и наоборот. Больше, чем совокупное насилие супругов друг над другом.

Такие дела. А там ещё есть насилие между братом и сестрой, между детьми и родителями (когда дети бьют родителей). И цифры не маленькие. Например, дети в возрасте 15-17 лет применяли насилие против родителей сто раз.

Вот другое исследование – тоже из США. Оно показывает, что сексуальному насилию подверглась каждая третья женщина и – внимание! – каждый шестой мужчина (The National Intimate Partner and Sexual Violence Survey). Нетрудно догадаться, что основную часть сексуального насилия над мужчинами совершили не другие мужчины, а женщины.

Можно, конечно, надеяться, что у нас не так. Но и у нас – так же.

Понятно, к чему я веду? Нельзя победить проблему борьбой только с одним её проявлением (насилие против женщин). Нужен комплексный подход. Надо вообще говорить о насилии в семье. Насилии, направленном в любую сторону.

И максима «женщин бить нельзя» должна трансформироваться не в максиму «слабых бить нельзя» (родителей, которые сильнее, тоже, оказывается, бьют), а в максиму «близких бить нельзя».

И пропагандировать нужно её. Максиму БЛИЗКИХ БИТЬ НЕЛЬЗЯ.

Нельзя бить детей, мужа, жену, мать, отца, бабушку, дедушку, тёть, дядь, племянников и племянниц, друзей и подруг. Нельзя бить рукой, нельзя бить словом. НЕЛЬЗЯ БИТЬ.

Тогда что-то может сдвинуться. Хоть немного. А однобокие стенания о том, что мужчины бьют женщин (или что женщины бьют мужчин) проблему не решают. Они лишь раскручивают войну полов, ставя мужчин и женщин по разные стороны баррикад. Делая одних виноватыми, а других потерпевшими. Но такие расклады точно не позволяют решить проблему.

Поэтому предлагаю уходить от частностей к общему – к колоссальной проблеме насилия в семье по отношению ко ВСЕМ членам семьи со стороны ВСЕХ членов семьи. И только так.

У меня всё.


На главную

Про насилие и вину

Недавно наткнулся на обсуждение темы насилия (изнасилований, в основном). Одна сторона доказывала, что жертва не виновата в изнасиловании, а вторая – что жертве нечего было шляться в короткой юбке и садиться в машину к незнакомым выпившим мужикам.

Спор был совершенно неконструктивным и закончится, наверное, поножовщиной. Между тем, обе стороны отстаивают вполне себе адекватные позиции. Весь их спор происходит из-за того, что они не договорились, о какой же временной точке говорят.

Поясняю.

До того, как насилие случилось, более чем разумно предупреждать о рисках посадки в машину к незнакомым выпившим мужчинам или короткой юбки вечером в неспокойном районе. Более того, о таких рисках нужно говорить много и часто. Всячески поддерживают тех, кто это делает.

Но! Когда насилие уже случилось, категорически нельзя говорить о вине жертвы. Это ж усугубление травмы, фактически ещё одно насилие. Не сильно преувеличивая – повтороне изнасилование.

И я всячески поддерживают тех, кто решительно отказываетя говорить о вине изнасилованной женщины. Такие разговоры совершенно бессмысленны, безнравственны и – вдобавок – просто неумны.

Это вообще большая беда нашего общества – отсутсвие сформированного навыка поддержки. Про один кривой способ реагировать на беду близкого человека я уже писал, теперь добавлю про другой.

Условно назовём его «Запоздалый вопрос».

Суть проста – что-то случилось, а человека, с которым это случилось, прежде всего задают странные вопросы по принципу: «А что же ты соломки не подстелил?».

Ну вот, в качестве иллюстрации:
– Представляешь, меня в магазине обсчитали!
– А что ж ты не пересчитал сдачу прямо возле кассы?

Какого ответа ждут задавший вопрос – тайна покрытая мраком. Как его вопрос помогает тому, кого обсчитали – тем более неизвестно.

То же самое и с изнасилованием:
– Вчера таксист-бомбила изнасиловал.
– А чего ж она к нему села?

Странные люди. Чем они думают, задавая такие вопросы, не знает, похоже вообще никто.

Но зато я знаю точно – ни жертве насилия, ни её близким, такие вопросы не помогают.

Поэтому, повторюсь, разговоры о конкретных изнасилованиях категорически не должен содержать поучений о том, как не надо себя вести.

Таким поучениям место ДО изнасилования.

После остаётся место только для сочувствия, поддержки и помощи.

А у меня всё, спасибо за внимание.

Кстати, если хотите лучше разобраться в вопросах вины, рекомендую изучить вот этот материал.

В тему:
Мы хотим быть героями, а становимся неудачниками
Про чувство вины
Зачем нужно чувство вины


На главную

Отвержение: профиль и анфас

Замечательная Алёна Лукьянова изготовила два совершенно фантастичных текста про отвержение в отношениях.

Грех таким не поделиться.

___________________________________________________________________________

Часть первая. Отношения и отвержение

В баечке про психотерапевта и его жену, благодаря комментаторам, неожиданно для меня оказался высвечен еще один ракурс.
Вот, кстати (интересующимся на заметку), чем хороша группа – хоть реальная, хоть виртуальная – так это тем, что очень ясно показывает, как по-разному разные люди видят одно и то же, на какие разные аспекты этого одного и того же обращают внимание, и как по-разному их трактуют.

Итак, в означенной баечке определенное – и не сильно маленькое – количество комментаторов усмотрело (обобщенно) такую сюжетную линию – “этот муж равнодушен к своей жене, ему наплевать на ее потребности”. То есть, для них это получилась история про отвергнутость. Поскольку эта тема близка мне самой, ей был посвящен не один десяток часов моей собственной терапии, мне захотелось порассуждать про отношения и отвержение.

Понятно (ну, я надеюсь, что это уже давно понятно),  что склонность взрослых людей слова и поступки других, в которых не содержится прямого отвержения, трактовать именно как отвергающие, вырастает из детского опыта, из отношений с родителями. Из отношений, которые один товарища на просторах ЖЖ (не помню, к сожалению, кто именно, давно дело было)  охарактеризовал грубо, но точно – “кормили тушу, а срали в душу”. То есть, кормили, одевали, образовывали – при этом практически не замечали, что из себя представляет этот маленький человек, который живет рядом с ними.

Эмоциональное отвержение бывает явным – когда  ребенок и подросток постоянно ощущают, что им тяготятся, что он – обуза в жизни родителей, что без него им было бы лучше, свободнее и привольнее;
и скрытым – когда силами разума и воли родители подавляют в себе эмоциональное отвержение к детям как недостойное и обычно даже обнаруживают гиперкомпенсацию в виде подчеркнутой заботы, утрированного внимания, однако ребенок, и особенно подросток, чувствует искусственную вымученность таких забот и внимания и ощущает недостаток искреннего эмоционального тепла. (вольная цитата по работе А. Е. Личко,
“Психопатии и акцентуации характера у подростков“, издание второе, переработанное и дополненное, за дословной сейчас, простите, не полезу).

В итоге – ровнешенько по народной мудрости о том, что если человека сто раз назвать свиньей, то на сто первый он захрюкает – такой выросший ребенок входит во взрослую жизнь с заложенной в самые глубинные глубины души идеей о том, что до него, до его чувств, мыслей, потребностей и желаний (потребности и желания – не путать! – это не одно и то же, но об этом в другой раз)  никому нет и не может быть дела. С этой же идеей он входит и в любые отношения. Уже превентивно готовый к тому, что как только он осмелится что-то пожелать, то сразу будет или наказан или отвергнут.

Чем важнее и значимее тот человек, с которым отношения – то есть, чем больше эти отношения похожи на те, что были когда-то с родителями – тем пышнее расцветает убеждение о том, что эти отношения будут в точности такими же, какими были те.

Что этот важный и значимый, который здесь и сейчас, ничем не отличается от важных и значимых, которые были там и тогда.

Ну и не секрет, что важных и значимых для себя-взрослых мы выбираем по принципу определенного их сходства с теми, кто занимал эти роли важных-значимых в нашем детстве. Поскольку правила жизни рядом с такими важными-значимыми известны наизусть, они выучивались и выращивались много лет, вся система восприятия и реагирования заточена именно под них.

Психоаналитики называют этот переносом. В терапии по тому переносу, который формирует клиент в отношении терапевта, обычно вполне отчетливо прочитывается история его детских отношений и тех его потребности, которые оказывались не реализованными, поскольку хронически отвергались взрослым окружением.

Обычно концепция отношений человека, которому пришлось в детстве хронически сталкиваться с отвержением, выглядит примерно так: “все, что не является мгновенным и безоговорочным одобрением моих импульсов, является отвержением”.
Отказ = отвержение.
Невнимание = отвержение.
Просьба подождать = отвержение.
Выражение недовольства = отвержение.
И так далее, и тому подобное.

В расщепленном представлении такого человека наличествуют лишь две крайние точки:
– либо он “хороший” и “такой, как надо” – и тогда его, как минимум, не отвергнут, как максимум,  похвалят;
– либо он “плохой” и “не такой как надо” – и будет наказан отвержением за то, что осмелился оказаться неудобным и непослушным.

В тот момент, когда такой человек в ответ на свои проявления сталкивается с тем, что не является безусловным одобрением – и, по сути, для него разрешением на то, чтобы эти проявления иметь – разум, здравый смысл, способность мыслить логически и все прочие когнитивные составляющие дружно уходят в отпуск. Потому что там травма. И аффект. Ядрена бомба с начинкой из ненависти и отчаяния.

Аффект может пойти либо наружу – в виде гнева на того, кто не выдал одобрения и разрешения (то есть, повел себя как плохой родитель) ; либо внутрь, на себя, на цементирование убеждения “я никому не нужен, на меня всем наплевать”.

Понятно, что улучшению отношений не способствует ни первое, ни второе.

В первом варианте тот, на кого внезапно – он ведь никакой гадости не сделал – обрушился град упреков в стиле “ты эгоист(ка),  тебе на меня наплевать!!!” вряд ли почувствует в ответ что-нибудь доброе и светлое. В лучшем случае реакцией будет крайнее удивление – что это было и откуда оно взялось?; в худшем почувствует себя оскорбленным таким внезапным наездом и начнет защищаться. В итоге нафантазированное отвержение с шансами может перерасти во вполне реальный посыл куда подальше. С упреками вместе.

Результат – ретравматизация – “и тут меня отвергли!”, причем, как видите, сам наш персонаж внес неслабый вклад в то, чтобы все случилось именно так, как случилось.

При втором варианте человек, не рискуя выплеснуть свой гнев, обычно реагирует резким дистанцированием, уходом в себя и свои болезненные переживания. Что может вызвать у ничего не подозревающего партнера по отношениям все те же чувства, которые я описала выше: либо изумление – с чего это вдруг она(а) стал(а) меня игнорировать?, либо раздражение – какого черта! что я такого сделал(а)-то?!!. С тем же самым результатом.

Такая вот получается история про самовоспроизводство травмы.

Часть вторая. Дополнения и разъяснения

Почитала я комментарии и из повторяющихся сходных вопросов поняла, что нужно прояснить еще ряд моментов.

Момент первый.
Разница между отвержением и отказом.

Нина когда-то приводила на этот счет роскошный пример, авторства, кажется Боба Резника.

Отказ это – “я не хочу кофе”.

Отвержение – “я не хочу кофе от тебя“. То есть, дело тут не в том, что я не хочу или не люблю кофе. А в том, что его предлагаешь ты. Мне неприятен и нежеланен именно ты. А не кофе.

“Я не куплю тебе эту игрушку” – это отказ.
“Что за фигню ты просишь” – это отвержение.

В чем принципиальная разница отказа от отвержения – так это в том, что в отказе отсутствует оценивающий компонент.

Я просто не буду этого делать. Потому что не хочу. Или не могу. По каким-то собственным причинам, которые лично с тобою никак не связаны. Это не просьба или предложение – плохие, и не ты – плохой, потому что об этом просишь. Это я отказываюсь выполнить просьбу или принять предложение. И признаю твое право испытывать по поводу моего отказа любые эмоции – разочарование, обиду, гнев, грусть.

В случае отказа ничего в моих с тобою отношениях не меняется. Есть ты, есть я. Я вижу тебя, твои чувства, понимаю, что они являются реакцией на мой отказ, признаю, что мое решение стало причиной твоих неприятных переживаний, могу эти переживания признать и посочувствовать.
Ты в этот момент для меня не исчезаешь. Я не пытаюсь тебя поглотить, командуя “ты не должен так думать, так чувствовать и так реагировать, а должен – вот так!” (послание – ты не имеешь права на что-то собственное, тебя как отдельной личности вообще не должно быть).
Я при этом тоже никуда не исчезаю. Не демонстрирую, что твоя реакция на отказ меня разрушает – “как ты можешь?”, “что ты делаешь?”, “ах так, раз ты такой – я тебе вообще никогда и ничего!” (послание – если ты рискнешь иметь что-то собственное, ты лишишься меня, моей любви и заботы).

Взрослому, особенно если он не травмирован в детстве отвержением, обойтись с этой ситуацией гораздо проще: в этом месте меня не признают и не поддерживают – найду другое, такое, где к моей индивидуальности отнесутся иначе.

Ребенку пойти некуда, у кого родился – с теми и живи, как минимум, до совершеннолетия. И он оказывается зажат в тисках выбора:

– либо быть “съеденным” взрослым, отказаться от всего собственного, включая чувства и мысли и перейти в режим “санкционированного функционирования” (определение принадлежит одной из моих клиенток). Когда не Я выбираю, что мне делать, думать или чувствовать, как реагировать на то или это – а жду того, кто придет и скажет, можно мне так делать-думать-чувствовать-реагировать или нельзя.
– либо выбрать свободу и отказ от поддержки, пытаясь автономизироваться и научиться со всем в жизни справляться как можно раньше. Обычно –  гораздо раньше, чем сформируется реальная готовность и способность с этим справляться.
По принципу “не больно-то и хотелось”. Это дает некую иллюзию своей силы и самодостаточности. Где признать, что – хотелось, и от того, что не дали – больно, грустно и всяко проче неприятно, кажется слабостью. Недопустимой, потому что нет рядом того, кто мог бы разделить эти чувства и поддержать в их переживании.

И в первом случае, и во втором, ребенку приходится выучиться прятать и отвергать, как ненужную и опасную, какую-то половину себя. Либо ту, которая хочет самостоятельности, либо ту, которой нужна забота и поддержка.

Момент второй
Отвержение и “свет в окошке”

Эта безумная фиксированность на детях и жизнь ради них. Сразу прошу прощения у тех, для кого это может прозвучать обидно, но разум в этих случаях обычно даже за углом не стоит, гуляет где-то далеко-далёко.

“Жизнь ради детей” в вариантах:
потворствующей гиперпротекции или воспитания по типу «кумира семьи», проявляющееся в чрезмерном покровительстве, в стремлении освободить ребенка от малейших трудностей, от скучных и неприятных обязанностей, которая может дополняться непрестанным восхищением мнимыми талантами и преувеличением действительных способностей, и/или (могут сочетаться или чередоваться)
доминирующей гиперпротекции – чрезмерная опека, мелочный контроль за каждым шагом, каждой минутой, каждой мыслью вырастает в целую систему постоянных запретов и неусыпного бдительного наблюдения за подростком, достигающего иногда постыдной для него слежки (вольная цитата из той же самой работы тов. Личко).

Если попросить разум вернуться из дальних далей и взглянуть на ситуацию с его помощью, очень быстро станет понятно: для того, чтобы начать жить ради кого-то, нужно сперва признать, что этот кто-то сам ни на что не способен и никуда не годен.

То есть, сперва – отвергнуть, все то, что у него есть сейчас и будет постепенно вырастать и развиваться в дальнейшем, а уже потом – начать долгосрочный аттракцион по причинению добра, нанесению пользы и выдаче билетов в счастье. С тем или иным наказанием за отклонение от указанного пути.

Момент третий
“У меня – ЭТО, как мне с ЭТИМ жить?”

Ну, во-первых, знать, что у меня – ЭТО.

Что ЭТО – не хорошо, и не плохо, это такая особенность личностной структуры, которая сформировалась не безобразий ради, а исключительно выживания для. И что, в силу этой своей особенности, я могу галлюцинировать не всегда верно понимать поступки окружающих. И принимать на свой счет то, что ко мне  совершенно не относится. А, значит, имеет смысл проверять – это, действительно и всерьез, человек сейчас меня нахуй послал отверг, или мне померещилось и было что-то другое?

Если травматический аффект пересилил и реакция случилась – имеет смысл после того, как чувства схлынут, подойти и извиниться. За то, что человеку досталось то, что изначально не ему предназначалось.

Это, кстати, хороший тест на то, заинтересован этот человек именно в вас, или только лишь в вашем правильном поведении. Если важны вы – то вас после этого не станут наказывать, ругать и всяко проче пытаться исправить до удобной для себя конфигурации.

И, кстати…

Позиция в стиле: “если я чувствую себя отвергнутой – значит, ты меня отверг”, “у меня – чувства, и ты должен о них заботиться”  – это точно такая же попытка съесть исправить до нужной мне конфигурации другого. Поднять свою травму на флаг и дубасить древком от этого флага любого, кто откажется принести присягу данному знамени… вариант, конечно… но лишь для тех, кому важнее быть правым. чем благополучным. Травмы, все-таки, лучше относить по адресу, к специально обученному человеку.

Понимаю, знаю, что нарциссическому травматику, в детстве по уши наевшемуся отвержения со стороны важных и значимых, бывает очень сложно переносить ситуации, когда важные и значимые не дают им мгновенного положительного отклика.

Еще труднее – ситуации, когда такого отклика не дают ни мгновенно, ни вообще никогда. Такое тоже бывает, не всем, кому хотим, мы можем оказаться важны и нужны. И не все, кто хочет, могут оказаться важны и нужны нам.

Кто-то отвергает нас, кого-то отвергаем мы… жизнь неидеальна. Когда отвергают нас – может быть больно нам, когда отвергаем мы – может быть больно тому, кого мы отвергли. Но мир – ни наш, ни его – не состоит только из нас двоих, и, пережив боль отвержения, можно идти дальше.

Понимаю, что бывают ситуации, когда реально – ну вот прямо позарез – нужен от важного и значимого этот самый положительный отклик. Именно здесь, именно сейчас. Потому что. И в этом случае логично открытым текстом говорить, что мне это важно. Вот именно сейчас и именно вот так. То есть, поддержать себя в том, чтобы получить поддержку.

Уф, кажется, все моменты прояснила. Или еще не все?:):

АПД. Нина в комментариях добавила то, о чем я умолчала – о травматической неспособности контейнировать аффект: “Если нужно позарез прямо сейчас – это тоже травматика. Позарез и сейчас нужна помощь только в момент явной угрозе жизни. И когда ее нет – вполне можно получить эту поддержку завтра”

_________________________________________________________________________

Первая часть лежит здесь.

Вторая – тут.

Комментарии что в первой, что во второй – обильные и богатые. Рекомендую к изучению тоже.

В развитие темы рекомендую вот этот материал.


На главную

Парфюмер. История одного нарцисса

Замечательная Нина Рубштейн изготовила роскошный разбор главного героя фильма (именно фильма!) “Парфюмер”.

Ярко, наглядно, точно.

Рекомендую от всей души.



Начнем с того, что первое, с чем сталкивается герой в своей жизни – это с абсолютной детской депривацией. Он напрочь лишен любви, заботы, ласки. Однако, он обладает талантом, который помогает ему выжить – вся его чувствительность обращается в нюх, это единственный канал восприятия, который у него не заблокирован. Соответственно, вся сила направляется туда.

У ребенка, столкнувшегося с таким подавляющим уровнем депривации, обычно, выявляется один-дав таланта, которые обеспечивают его выживание. борясь за свою жизнь, он вырабатывает инструмент, который его спасает от смерти физической, но, увы, не спасают от разрушения психики.

Встречаясь со смертельной опасностью, ребенок вынужден таким образом трансформировать свое восприятие, чтобы ему удалось выжить. Так поступает каждый из нас в травме. детская психика в этом смысле чрезвычайно креативна. Однако, если травматика повторяется изо дня в день, способ действовать, способ жить закрепляется на всю жизнь и больше не меняется. Если только не психотерапия или терапия жизнью.
Таким образом то, что в детстве было креативным способом выжить, в подростковом возрасте складывается в абсолютно жесткую, ригидную конструкцию и человек уже не может адаптироваться к остальному социуму.

Парфюмеру в бессознательном возрасте удалось подавить свою эмоциональную чувствительность, однако он не смог подавить нюх. И как любой ребенок, чрезвычайно нуждающийся в любви для своего роста и развития, весь его нюх ушел в поиски любви.
Так любой из нас может обнаружить, что то, что в нем признали, что не подавили, что смогло развиться, мы используем для поисков любви. Кто-то становится художником (в широком смысле этого слова), кто-то пытается стать идеальным родителем, бизнесменом, преподавателем, ученым, супругом, мыслителем (…и так далее), и тогда все силы направляются в этот канал. Некоторые ищут любви всеми способами, которые приходят к ним в голову. И для получения любви, естественно, по закону трансфера, выбирают фигуру, наиболее подходящие на роль родителя – начальник, звезда, учитель, любая другая авторитетная фигура.

Трагедия Парфюмера заключалась в том, что он не встретил в своей жизни достаточно милосердного учителя, а потому не научился любить сам. Любви можно научиться только от любящих людей.

Все, что он мог – это заставить других людей почувствовать то, в чем он так сильно нуждался сам. И единственный, доступный ему способ был – это создать запах, благодаря которому люди почувствуют силу его потребности в любви. Это убийственная сила, чрезвычайный всепоглощающий голод, который на своем пути сжирает жизни и других людей, и его самого.

Так многие из нас шлифуют свои таланты или то, что они считают талантами для того, чтобы добиться любви. Голод по любви ведет нас. Как сказал Гришковец в спектакле “+1”, “Как много же вокруг не-любви!”.

Этот путь у разных людей проходит по-разному.

Одни люди совершенствуются в этом процессе, обнажая новые и новые грани своей личности и начиная принимать в себе все то, что не приняли, не подтвердили родители. Другие, имея лишь один-два разрешенных себе канала для самовыражения, коллапсируют, поскольку их дыра, существующая на месте потребности в любви, никогда не насыщается. Она невосполняема постольку, поскольку у такого человек нет опыта любви, нет опыта принятия его другими людьми, а так же он не может принять и переварить поддержку и любовь, поскольку как только кто-то начинает его принимать, поначалу он отказывается в это верить (ибо его опыт другой), а потом набрасывается на того, кто его принимает со всей своей жадностью и голодом. И может разорвать на кусочки. Ибо он страшно голоден.

Оригинал заметки и мега-богатое обсуждение (с раширением исходной мысли, так что рекомендую) находятся тут, у Нины в журнале.

Кстати, Нина так же разбирала ещё одного культового персонажа – Горлума-Смеагорла из “Властелина колец”. Ознакомиться можно здесь.

В развитие темы рекомендую вот этот материал.


На главную

О воспитании детей. Главная, видимо, ошибка

Моя любимая коллега Виктория Пекарская выложила любопытную заметку, мимо которой грех пройти.

Предлагаю ознакомиться.




Часть 1.

Давным-давно, когда дети не были такой роскошью, как сейчас, и их выживание родителей мало беспокоило (умер, – ничего, есть еще куча), детей, в целом, воспитывали по принципу «чтобы не мешало». Сторонники гуманизма скажут, что некоторых даже любили и обучали. Да, наверное бывало, не спорю. В целом же, дети получали активную обратную связь на тему «что такое хорошо и что такое плохо», «что можно и что нельзя» прямо в процессе взаимодействия с миром – от этого самого мира – в виде побоев, окриков, а иногда и пряников. Мир был агрессивен по отношению к детям, что учило их самих быть агрессивными по отношению к нему. С другой стороны, можно было сильно подставиться под того, кто сильнее – это учило быть осторожными, умеющими вовремя прогнуться, чтобы выжить. Осторожные, хитрые, агрессивные – именно о таких говорят «нет страшнее хозяина, чем бывший раб». В целом, весьма полезные качества для роста и развития в мире, где нужно выживать. (Внимание: не в любом мире! В мире, где выживать не нужно, – чрезмерная агрессивность разрушительна для коллектива).

Часть 2.

С приходом урбанизации, цивилизации и гуманизма, – или, может, чего-то одного из указанных явлений (что именно и как повлияло – это, скорее, вопрос к социологам и философам), ситуация начала кардинально меняться. Выживать стало не нужно – появилась возможность жить. С удовольствием.

Политика кнута и пряника – в буквальном своем виде, – как-то стала терять свою популярность и привлекательность. Может, детей стало жаль. Может, еще что. Родители, особенно образованные, – несколько растерялись. Если не бить, то как разъяснить этому хаотичному существу – ребенку, – что такое хорошо, и как надо себя вести в приличном обществе? Ладно, если еще «Крошка сын к отцу пришел, и спросила Кроха..», – это уже половина победы. А если Крохе пофиг?

В те времена уже догадывались, что ребенок хорошо учится, подражая родителями. В частности, потому, что это «отражение» родителям не нравилось. Папа кричит, и ребенок кричит. На маму. Маме обидно. Папу она уже вряд ли перевоспитает, а вот ребенка можно. И тогда в моду начал входить «шантаж эмоциональный, обыкновенный». «Я Ты меня в могилу сведешь!» «Раз так – найди себе другую маму!», «Я-то надеялась, что ты…, а ты…». Особенно эффективными оказались такие переживания, как стыд (я тут уже начала цикл статей про стыд, но еще не закончила), бессилие (есть вот тут) и вина. Особенно качественным и устойчивым оказывался результат, если переживание ребенка удавалось растянуть. Подольше подержать его в вине, стыде или бессилии, – чтобы неповадно было. Это сработало потому, что указанные чувства, намеренно растянутые во времени, крайне мучительны и труднопереносимы. Эти дети росли тревожными, подозрительными и постоянно ко всем окружающим прислушивающимися: «Вдруг что-то случится, и я снова окажусь виноватым, беспомощным, стыдящимся?!»

Во-всем-виноватых заметить не трудно: они, как правило, плохо слышат. Да-да.

Вы им говорите:

– Я вот тут, клеща подцепил в лесу.

А они вам в ответ:

– Вот видишь! Я же тебя предупреждала!

Или так.

– Мне холодно.

– Сам виноват, что не оделся.

Или:

– Мама, ты не видела мой галстук?

– Ничего я у тебя не видела! Сам забросил его неизвестно куда!

Простите, они вообще с кем беседуют-то?

Нет, не с собеседником. С собственным обвиняющим образом, который им на ухо шепчет: «это ты виноват, что у него клещ.. это ты виноват, что ему холодно… это он тебя считает виновницей пропажи галстука». И цель одна – отбиться от этого «внутреннего гласа», а заодно и от того, кто пожаловался. Лучше война, чем вина…

Часть 3.

Время шло, и в последующие поколения детей стало модно вкладывать силы и ресурсы. Самих детей – в отдельно взятой семье – стало гораздо меньше, чем было раньше. Прижился лозунг «Все лучшее – детям». Потеря ресурсов, вложенных, даже – вбуханных, – в одного-двух детей, оказывалась весьма чувствительной: дети стали в гораздо большей мере ценностью, чем были раньше. За них, за их жизнь и судьбу стали бояться, точнее, хронически тревожиться – прямо с рождения. Кем же он, бедолага, вырастет, найдет ли свою любовь, судьбу, карьеру?.. Как бы это ему помочь, как уберечь от ужасного мира? Если этого не сделаю я, родитель, как же я потом, такой виноватый, ему в глаза посмотрю?! Причем начать «спасать несчастного» желательно прямо вот с момента выноса из роддома. Соломки насыпать, что ли?

Представление о соломке оказалось специфичным. В качестве «соломки» выступило регулярное запугивание ребенка. Не ходи туда – будет то. Не делай это – получишь вот это. Это делай скорей – а то будет ужас-ужас-ужас. Не исследуй мир, а то получишь ТАКОЙ результат! Не обрадуешься.

§ Да, кстати. Мне вот очень интересно, в какой именно момент эта самая хроническая тревога стала у нас зваться материнской любовью, а регулярное запугивание – заботой? Загадка.

Дети, конечно, пугаются. А что им остается? Потом научаются пугать сами себя. И уже во взрослом возрасте жалуются всем интересующимся их делами, что, мол, страшно жить. В метро бомбы, самолеты падают, маньяки насилуют, жены уходят… Вот и в СМИ рассказывают. Кошмар. Лучше ничего не делать и из дома не выходить. Правда, тогда и о желаниях, на что-либо направленных вне дома, придется забыть. Забить на мечты и желания. А вдруг?…

Вы скажете, что я иронизирую и преувеличиваю, и будете правы. Да, преувеличиваю.

Но неужели вы не замечали за собой этакий монолог в своей голове на тему: «не ходи туда, снег башка попадет»? «Если я к нему подойду, то он…», «Может, я и хорошо работаю, но лучше не спрашивать его мнение, потому что…», «Если я ему скажу, что я его люблю, тогда…». «Если я ее брошу, то она…» и т.п. Или то же самое, но обращенное к вашим родным и близким? «А вдруг клещ в лесу?» «А вдруг свиной грипп?» «А вдруг учительница ударит по голове линейкой?» Количество и качество пугалок зависит от просвещенности пугальщика.

В результате, жизнь проигрывается в уме, и, конечно, оказывается пугающей. Дальше человек останавливает самостоятельно, без всякой посторонней помощи, всю свою активность, точно так же, как это когда-то делали в детстве с ним его родители. Он не проверяет – правда ли это, действительно ли именно так обстоят дела, и есть чего пугаться? А зачем проверять? Да и как? Ведь в детстве ему не давали ничего проверять.

§ Но если кто-то и пытался что-то проверить – это чаще всего лишь укрепляло страхи. Понятно, общество – такое же, – ни в чем принципиально не отличающееся от своих семей-ячеек.

Итак, никто не научил ребенка грамотно проверять свои подозрения и разумно обходиться с результатами проверки. А может, у ребенка и не было тогда никаких подозрений, а – лишь информация, выданная мамой, основанная на ее личном опыте столкновения с жизнью. Маму тогда, в ее детстве, видимо, не предупредили о чем-то, не подстраховали. Она столкнулась с болью и обидой, которые никому оказались не интересны, и так и живет до сих пор с невысказанными и/или никем невыслушанными обвинениями. То есть до сих пор человек обижается (кстати, обычно, при подобном раскладе всем любопытным принято говорить: «Да-да, своих родителей я уже простил(а)!»). И более всего боится остаться такой «навсегда-виноватой-за-что-то-ужасное» перед своими собственными детьми. Почему навсегда? Ну, в глубине души человек-то знает, что никого он не простил. А нам свойственно судить по себе – раз я кого-то не прощаю, то и меня не простят.

§ Да-да. Наше хроническое заботливое запугивание – это наша же голубая мечта больше ни в чем никогда ни перед кем не чувствовать себя виноватыми. «Я же все сделала для тебя, что могла! Я же тебя предупреждала!»

Лишь бы не вина. Задача – предупредить СВОЮ вину! Не ребенка. Ребенок, как всегда, не причем. Выстреливает то самое детство, которое я описала в «Части 2». И страх застрять в вине – как тогда.

Так что наше стремление жить в уме, пугать себя и окружающих, бояться быть виноватыми, пристыженными и бессильными (в любых вариациях и комбинациях, при любой возможной интенсивности любого из состояний), – это, видимо, последствия того, что мы живем в социуме, в современном, цивилизованном, не нищенствующем обществе, где более или менее благополучно уживаются друг с другом именно хорошие, милые, сдержанные и воспитанные люди.

Мы так выживаем.

В мире, где можно было бы и пожить…

P.s. Если вы хотите как-то попытаться сдвинуться с мертвой точки в этой теме, попытайтесь помедитировать над двумя словами. Эти два слова – «никогда» и «невозможно». Может, к вам придут какие-то свои новые мысли, чувства, переживания, идеи – в контексте статьи. Или не придут. Если – нет, киньте все, почитайте что-нибудь о Вселенной, о космосе, черных дырах и Большом адронном коллайдере. Это не поможет, но как-то уменьшит глобальность и трагичность всей этой истории. 🙂

Оригинал заметки и крайне интересные комментарии с ответами Вики – здесь. Рекомендую изучить.

От себя могу добавить следующее. Основную проблему воспитания я сейчас вижу в том, что люди воспитывают не своих детей (т.е. отдельных, уникальных, единственных в своём роде личностей), а… самих себя, только маленьких. И заставляют их проживать не свои отдельные уникальные жизни, а жизнь родителя. Ту жизнь, которая по каким-то причинам не сложилась.

Как поделился со мной один борец, оставивший профессиональный спорт: “Постоянно вижу в зале отцов, которые приводят на тренировки сыновей и заставляют их тренироваться. Мол, я чемпионом не стал, но из тебя – точно сделаю”.

Мне почему-то кажется, что от такого воспитания радости нет ни у детей, ни у родителей.

Как-то так.

В развитие темы рекомендую вот этот материал.


На главную

О людях, травмах и инвалидах

Недавно наткнулся на размышление о людях. Конкретно: «Какие же люди на самом деле? Они хорошие изначально? Или, всё же, испорченные ещё в утробе?».

Вопрос, кстати, не праздный, а один из самых главных в педагогике и психологии (и, наверное, философии).

В этом размышлении мне, между прочим, есть что сказать.

Итак, не скрою, я – сторонник первой позиции. Люди хорошие изначально. Просто они сильно покалечены.

Представьте себе человека, который попал в аварию. Его поломало-покорёжило, но он выжил. Правда, ходит плохо, на костылях. Руки-ноги после переломов гнутся плохо и просто – кривые. Речь заторможенная, невнятная. А его гонят на сцену выступать. И человек не отказывается, потому что он не понимает, что искалечен. Ему кажется, что он такое и есть. И что он может танцевать и петь так, словно у него всё в порядке с телом и голосом.

И он идёт, и он поёт, и он танцует. А зрители почему-то не замечают его травм (может быть, из-за травм своих). И не замечая его травм, они, парадоксальным образом видят, что он двигается плохо, и слышат, что он фальшивит.

И считают, что их держат за дураков.

Их можно понять – ведь чтобы понять причины такого поведения человека на сцене нужно видеть то, что с ним на самом деле, а этого, как я уже писал, нет.

Так и рождается тезис о том, что человек какой-то плохой, какой-то неправильный. В том числе и от рождения. А человек просто покалечен.

Ну вот, как-то так.

В развитие темы рекомендую вот этот материал.

ЗЫ. О травмах я уже писал, кстати.


На главную

Ещё о конфликтах в паре

В комментах к прошлой записи подняли вопрос: «А если например партнер в ответ на то, что он сделал нехорошо, говорит: «Не нравится уходи, я такая какая есть»? Или, другими словами: «Что, если партнёр всегда ставит вопрос ребром и не идёт на компромиссы?».

На вопрос обещал ответить в отдельной заметке. Собственно, отвечаю.

Прежде всего давайте разберёмся с причинами описанного упрямства.

Во-первых, позиция «Не нравится – уходи, а я такая, какая есть» может быть глубоко защитной, появившейся только из-за формы выдвижения претензии. Я как-то уже писал о женщине, которая жаловалась, что муж её материт на чём свет стоит, а потом выяснила, что сама провоцирует мужа на такую реакцию. Вот тут подробности.

То же самое может быть и в других случаях. Человек говорит «Не нравится – уходи», а за этими словами скрывается обыкновенная защита от наезда, упрёка, унижения и пр.

Во-вторых, обсуждаемая позиция может появиться совершенно вне всякой связи с тем, что и как вы говорите. Связи нет, потому что человеку сейчас больно. Случившаяся ситуация попала ему на травму и он просто кричит от боли. И все эти заявления, все отказы идти на встречу – это просто реакция на боль.

В-третьих, человек может не чувствовать чужих границ по каким-то своим причинам и поэтому не понимать, что делаем вам больно или неприятно. На просторах бывшего Союза такое сплошь и рядом. Практически – национальное бедствие. Про остальные просторы – не знаю, но предполагаю, что и там примерно так же.

В-четвёртых, партнёру ваши отношения просто могут быть не важны. И всё, тут комментировать нечего.

Теперь о том, что со всем этим можно делать.

Если проблема в первом пункте, то надо тщательно разобраться с собой. Терапия здесь вполне уместное решение. Впрочем, если справитесь сами, без психотерапевта, тоже хорошо.

Если позицию «не нравится – уходи» порождает травма, то здесь нужно быть аккуратным. Поясню на примере. Представьте, что человек забивал гвоздь. Забивал резво и от души. В результате попал себе по пальцу. Сильно попал. От боли завыл и обложил всех вокруг матом. Вам тоже досталось. Вам, конечно, такое неприятно, и вы стремитесь объяснить человеку, что он не прав.

Но ведь человеку этому больно! Ему сейчас – болит! И ваших слов он просто не слышит. Стало быть, выход очевиден – нужно подождать, пока боль хоть чуть-чуть утихнет. Лучше всего, когда совсем пройдёт. Это, конечно, не так легко, как хотелось бы, ведь психологические травмы болят всегда. Но так хоть какой-то шанс остаётся.

Так же можно не требовать ответа на ваше предложения сразу (да-да, не ждать, что партнёр скажет «Тысяча чертей, ты прав! Я сегодня же перестану так делать»). Вместо требования ответа нужно обозначить свой интерес к нему и отойти. Есть шанс, что партнёр успокоится и сможет размышлять здраво. А затем и здраво разговаривать.

Если проступок партнёра – это результат нечувствительности его к вашим границам, то здесь сложно. Научиться чувствительности к чужим границам можно, но для этого требуется много усилий. Но если партнёру ваши отношения ценны, вы можете предложить ему проработать эту тему с психотерапевтом.

Наконец, последняя причина – равнодушие партнёра к вашим отношениям. Тут всё просто – в этих отношениях делать нечего. Жить в ядовитой, недружественной среде конечно можно и некоторым даже нравиться. Но в целом это – насилие над собой. Лучше без него.

Но если это насилие продолжается и уйти от партнёра, которому на вас наплевать, сложно… Читайте вот эту заметку, здесь всё подробно отписано.

Ну вот, как-то так. Надеюсь, смог ответить.


На главную

Что делать с перенапряжением

Недавно на просторах ЖЖ обнаружил прекрасную заметку о том, как поступать, если получено столько эмоционально заряженного опыта, что его сложно переварить.

Автор заметки – прекрасный специалист Ольга Подольская. Там, внизу, указание на её журнал – настоятельно рекомендую занести во френд-ленту и читать-почитывать. Я для себя постоянно нахожу что-то полезное.



Выбалтывание
Этим не особенно симпатичным словом в просторечии называется один из механизмов естественных психологических защит, когда психика человека защищается от перенапряжения путем проговаривания эмоционально заряженного опыта. Эта защита была хорошо известна еще царю Мидасу, у которого были ослиные уши: он не сомневался, что удивленные этим фактом цирюльники тайну непременно выболтают, – что, собственно, и случилось. Единственный оставленный в живых цирюльник не смог сдержаться даже под страхом смерти, и выболтал эту тайну камышу – психика не справилась с напряжением…

Этот пример хорошо иллюстрирует относительность психологических защит.

Психологические защиты, как я уже говорила, в норме штука весьма полезная. Именно благодаря действию этой конкретной защиты, например, в случае глобальных войн ПТСР возникает несравненно реже, чем в случае локальных военных конфликтов: когда войной охвачена вся страна, люди могут делиться с окружающими эмоционально травмирующим опытом, от чего он со временем теряет свой эмоциональный заряд. Локальные же конфликты характеризуются тем, что рассказать, какой это был ужас, практически некому: никто не в состоянии понять и постигнуть… Эмоциональный заряд остается в целости и сохранности, и постепенно разрушает психику изнутри.

К счастью, эта защита хорошо поддается сознательному контролю. Интуитивно понятно, что если поделиться горем с друзьями, становится легче, – и этим можно вполне сознательно пользоваться. Тем не менее, иногда психологи предупреждают о том, что нежелательно обсуждать течение психотерапии с окружающими – казалось бы, нелогично? Ан нет.

Вопрос тут заключается в том, что и от чего защищается.

Представим, что у человека есть некое базовое убеждение в том, что мир безопасен. В норме оно у большинства из нас есть: мама брала на ручки, защищала от опасностей, и к тому моменту, когда мы самостоятельно вышли во взрослый мир, внутри сформировалось ощущение того, что в этом мире можно жить спокойно и безопасно, а всякие там беспокоящие вещи можно преодолеть. И тут происходит катастрофа: война, землетрясение, изнасилование… в общем, что-то, что непреодолимо нарушает это базовое ощущение безопасности!

В этом случае проговаривание травмирующего опыта является конструктивной защитой психики: освобождаясь от эмоционального заряда, связанного с происшествием, человек восстанавливает то, что было нарушено этой эмоцией – в данном случае, необходимое базовое убеждение в безопасности этого мира. Разумеется, с применением каких-либо психотехник этот процесс может пройти быстрее, но и так он идёт в правильном направлении. Человек выговаривается – и это улучшает его внутреннее равновесие, и в этом ему могут помочь родные и близкие, для этого психотерапевт не нужен.

А теперь представим, что у человека есть некое мешающее ему убеждение, например, что женщины – предательницы. Скажем, мама часто оставляла одного, не была надёжной и понимающей; учительница подставляла; жена изменила. И вот он обращается к специалисту с депрессией – и в итоге выясняется, что внутренний конфликт заключается в том, что ему, с одной стороны, необходима любовь женщины – а с другой стороны он именно ей и не доверяет, именно её и боится, не может себе позволить, ибо “все женщины – предательницы”…

Понятно, с чем будет работать специалист, да? Естественно, с этим убеждением – и работать не на уровне логики (логически обычно люди и так понимают, что предатели все же не все), а на уровне эмоций, на уровне аффективного переживания прошлого травмирующего опыта, и приобретения нового опыта принятия – с тем, чтобы это мешающее убеждение трансформировалось. Но новый опыт принятия нарушает старую картину мира – и здесь защита психики начинает работать уже в обратную сторону, защищая старые убеждения. Освобождаясь от эмоционального заряда, связанного с принятием, человек восстанавливает то, что было нарушено этой эмоцией – в данном случае, недоверие и отвержение. Именно это – одна из причин, по которым психотерапевты иногда просят не обсуждать течение психотерапии вне терапевтических сессий.

К счастью, проговаривание – это действие, которое вполне удовлетворительно контролируется разумом (если, разумеется, вы не цирюльник царя Мидаса). Поэтому этой защитой можно пользоваться вполне сознательно в своей повседневной жизни, поддерживая её для избавления от негативных переживаний, и снимая для позитивных. Интуитивно человечество именно этим путем и идет: прикиньте, сколько стихов и романов посвящено несчастной любви – и сколько счастливой? Искусство – это еще один путь выразить аффективно заряженные переживания…

Вкратце:
– Если с вами случилось что-то ужасное, что вас неимоверно расстраивает – не молчите; найдите человека, которому можно об этом расказать, и расскажите – раз, другой и третий. Не превращайте это в интимное табуированное переживание, говорите об этом при любой разумной возможности.
– Если же та эмоция, которую вы получили, является для вас ценной и необходимой – сохраните её для себя, не болтайте о ней направо-налево: этим вы можете нечаянно её обесценить. Если есть необходимость об этом рассказывать – лучше употреблять нейтральную лексику.

Оригинал тут. Настоятельно рекомендую заглянуть, потому что тема дополнительно раскрывается в комментариях.

Кстати, я на днях как раз использовал этот метод, чтобы снизить накал страстей, возникший у меня благодаря застарелой травме. Разумеется, сработало.

ЗЫ. Что до рисунка… Он показывает, как – не надо.

В развитие темы рекомендую вот этот материал.


На главную

Психологические травмы: правда и вымысел

психологическая травма. детские психологические травмы. причины психологической травмы. психологические травмы детства. психологическая травма отношений. психологические травмы и заболевания. психологические травмы личности. понятие психологической травмы.психологическая травма насилие. глубокая психологическая травма. психологическая травма на всю жизнь. родовые психологические травмы. Если вы регулярно сталкиваетесь с информацией психологического толка, то, уверен, вы много слышали о психологических травмах.

И почти всё, что вы слышали о психологических травмах, – ерунда. На самом деле психологических травм у людей гораздо меньше, чем может показаться.

Давайте разбираться.

Определимся с терминами

Психологическая травма – термин не очень-то конкретный.

Например, психологической травмой называют “любой ущерб, нанесенный индивиду прямым или косвенным внешним воздействием, как физическим, так и психологическим” (Жмуров В. А. Большая энциклопедия по психиатрии, 2-е изд., 2012 г.)

А вот Оксфордский толковый словарь общей медицины (2002 г.), сообщает нам, что травма, это “в психологии – эмоционально болезненное и вредное событие”.  То есть не ущерб, а просто событие.

М. Кордуэлл в словаре-справочнике “Психология от А до Я” (2000 г.) определяет психологическую травму как “психологический ущерб, причиненный сильным эмоциональным потрясением”. То есть не любой ущерб, а психологический. И не всякий психологический, а связанный с сильным эмоциональным потрясением.

Кстати, “Оксфордский толковый словарь по психологии” под ред. А. Ребера, (2002 г.) вместо слова “потрясение” использует слово “оскорбление”.

Как видим, всё не так уж просто. Но это ещё не всё.

Почему-то в повседневном употреблении под термином “психологическая травма” понимается не просто какой-то психологический ущерб, но ещё и считается, что этот ущерб остаётся навсегда (ну или очень надолго) и серьёзно мешает функционированию. То есть один раз травма случилась, и теперь она навсегда.

Ну… Не всё так однозначно.

Психологические травмы существуют

Безусловно, психологические травмы существуют. Среди профессионалов они называются посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР). Это весьма тяжёлое расстройство, которое, действительно, может существовать всю жизнь человека и проявляться не каждую секунду, но время от времени, иногда с большими паузами.

ПТСР возникает, как и было сказано в определениях выше, в результате сильного эмоционального потрясения. Например, после бомбёжки. Или из-за пыток. Или из-за наблюдения за каким-нибудь ужасным событием.

И вроде бы всё гладко: вот вам сильное эмоциональное потрясение (или просто “эмоционально болезненное и вредное событие”) – и готова психологическая травма. Всё, как пишут паблики Вконтакте.

Но… Я же говорил, что не всё так однозначно. Дело в том, что “в Национальном исследовании заболеваемости Кесслера с соавт. (Kessler et al., 1995) было обнаружено, что ПТСР в течение жизни наблюдается у 8% взрослого населения»[1]. Как говорится – ой.

“В исследовании Бреслау с соавт. (Breslau et al., 1991) показано, что приблизительно у 25% людей, переживших травматическое событие, впоследствии развивалось ПТСР, повлекшее примерно у 9% длительное заболевание” [там же].

В общем, получается, что даже пребывание в травмирующий ситуации (изнасилование, например, или авария на дороге, или упоминавшаяся ранее бомбёжка) вызывает ПТСР не автоматически, а только в некоторых, относительно малочисленных случаях.

Это связано с двумя вещами – работой мозга и когнитивными схемами человека.

Психологические травмы на уровне мозга и когниций

На уровне мозга ПТСР возникает так. Во время сильного негативного переживания активация миндалины (есть такая зона в мозгу) приводит к подавлению активности гиппокампа (тоже область в мозгу) и даже повреждениям его синапсов. Из-за этого нарушается припоминание.

При этом миндалина продолжает “греться”, и сохраняется общее ощущение тревоги и страха. Из-за отсутствия нормального запоминания человек “срабатывает” на любой более-менее похожий раздражитель [2]. Проще говоря, рядом просто хлопает глушитель автомобиля, а человек уже падает на землю и начинает окапываться.

Думаю, очевидно, что такое нарушение является не обязательным, и случается не у всех людей (статистика выше тому яркое доказательство).

На уровне когниций (то есть, упрощённо, представлений о мире) дело обстоит так. У человека есть когнитивные схемы, которые описывают, как всё должно быть устроено и что для человека важно (подробности см. в заметке “Когнитивные схемы: хозяева нашей головы”).

Например, может быть такое представление: “Я свободная личность, со мной нельзя так поступать”. Как вы понимаете, у раба в Древнем Риме такой когнитивной схемы не было в принципе, поэтому ситуация рабства была для него частью повседневной жизни. Она вообще не требовала какой-либо психологической оценки. Поэтому и не могло возникнуть ПТСР.

Другое дело, если у человека есть вера, например, в справедливый мир (подробнее см. заметку  “Она сама виновата!»: почему обвиняют жертв изнасилования”). И когда мир оказывается несправедлив (то есть случается “эмоционально болезненное и вредное событие”), приходится что-то с этим делать.

А именно – как-то перестроить или переформулировать и переосмыслить ситуацию, чтобы она отвечала попранным представлениям [3]. Например, решить, что жертва изнасилования получила по заслугам. Р-раз – и картина мира сохранена, ПТСР не случился.

Другое дело, если “перестроить или переформулировать и переосмыслить ситуацию” не получается. Вот тут мы с большой долей вероятности получаем ПТСР.

Но, напомню, получаем где-то у 8% людей. То есть у подавляющего меньшинства.

У подавляющего большинства нет никаких психологических травм.

Психологических травм не существует

Не всем это хочется признавать, но психологические травмы распространены гораздо меньше, чем принято думать.

Например, нет никаких травм поколений (подробнее см. заметку “Травм поколений не существует”). Также не доказано существование так называемых “травм рождения”. Более того, показано (см. в заметке выше), что люди прекрасно себе живут, какие бы травмы им ни приписывали и ни предсказывали.

Да, действительно, многие события для человека бывают “эмоционально болезненными и вредными”. Но человеческая психика куда эластичнее и прочнее, чем принято думать. И даже пережитая бомбёжка не обязательно приведёт к ПТСР.

Конечно, любой из нас может вспомнить ситуации, которые сопровождались тяжёлыми переживаниями, и эти переживания длились долго. Например, смерть близкого человека.

Однако наша психика вполне может справиться с этой ситуацией. Да, даже через несколько лет случайное воспоминание об этом человеке может вызвать у нас слёзы, да, мы же люди, человек же был близок, да, конечно, да, разумеется. Можно ли считать, что здесь имеет место психологическая травма? Считать можно, но на самом деле это просто переживание по поводу воспоминания – такое же, как, скажем, радость от пересмотра свадебных фотографий. Совсем не травма.

Другой пример. Вот человек в дошкольном возрасте столкнулся с жестокостью и с тех пор старается держаться от людей подальше, считает себя интровертом. Можно ли сказать, что у него психологическая травма? Сказать можно, но это не будет психологической травмой. У этого человека просто закрепилась определённая когнитивная схема, которую можно проработать и таким образом изменить его поведение. А травмы – нет.

Третий пример. Вот ребёнок пересмотрел страшных фильмов и теперь боится спать без света. Можно это назвать психологической травмой? Назвать можно, но травмой это не будет. Пройдёт время, ребёнок переработает ситуацию и успокоится. Процесс успокоения можно ускорить, если с ребёнком поработает психолог, но и без психолога всё со временем наладится. Почему? Потому что человеческая психика (особенно детская) очень эластична, и сломать её – это надо постараться.

И что получается?  Получается, что почти всё, называемое в обиходе психологическими травмами легко объясняется другими терминами. Более того, не просто объясняется, но и проясняется. Тяжелое переживание со временем будет переработано и пройдёт, когнитивную схему можно поправить и так далее. Нет никакого смысла в использовании термина “психологические травмы”. И – что самое важное – нет и пользы.

Подведём итог. Психологическая травма – очень странный термин, который к тому же используют по поводу и без. Гораздо точнее и правильнее термин “посттравматическое стрессовое расстройство” (ПТСР). ПТСР встречается относительно редко и связано с работой мозга и когнитивных схем в сознании. Всё остальное психологическими травмами называться может, но в реальности является чем-то другим.

И самое главное – вот у вас, конкретно у вас, скорее всего, нет никаких психологических травм. Выдыхайте уже.

А у меня всё, спасибо за внимание.

Кстати, чтобы чувствовать себя лучше и не мучать по пустякам, рекомендую вот этот материал.

___________________________________
1. «Эффективная терапия посттравматического стрессового расстройства», Эдна Б. Фоа, Теренс М. Кин, Мэтью Дж. Фридман
2. «Когнитивная наука. Основы психологии познания», Борис Величковский (том II)
3. «Психология переживания. Анализ преодоления критических ситуаций», Василюк Ф.Е

***

Другие интересные заметки — здесь.

PS. Понравилась заметка? Поделитесь её в своей любимой социальной сети. Жмите на соответствующую кнопочку.

Диалог помогает не всегда

Я часто говорю и пишу, что лучшим средством для решения любых проблем в семье, является открытый честный диалог. На самом деле я немного лукавлю. Это не такое уж универсальное и эффективное средство.

И вот почему.

Это верно, что в диалоге можно решить все проблемы, найти выход из любого тупика в отношениях. Какая бы сложность не возникла у этих двух, при большом желании можно договориться, то есть найти решение, которое устроит обоих (в том числе и потому, что первоначальные позиции в ходе диалога изменятся).

Беда в том, что это справедливо для здоровых, то есть не травмированных людей. А таких у нас… Ну где-то полторы штуки, не больше.

Речь идёт, конечно, о травмах психологических. Принцип в общем-то такой же, как у травм физических (органических) – резкое нарушение функциональности. Ну там, ногу оторвало по колено – вот вам и резкое нарушение функциональности.

А как наши травмы сказываются на наших отношениях, отлично рассказала моя замечательная коллега Алёна Лукьянова

Приглашаю насладиться.

Для того чтобы развод стал не неприятным и болезненным жизненным событием, а реальной шоковой травмой, подрывающей уверенность в базовой безопасности мира, необходимы определенные предпосылки. Потому что любая шоковая травма неизбежно “садится” на травму развития. Которую получают не во взрослом возрасте с партнером, а в детстве, с мамой и папой. Собственно, там же, в глубоком детстве, и закладывается эта самая базовая уверенность-неуверенность. Которая к взрослому возрасту уже или есть, или ее нет.

Если нет – то сперва в отношениях с партнером выстрелит детский перенос и сформируется зависимость по принципу “на тебе сошелся клином белый свет”. А далее воспоследуют всяческие большие и малые неприятности, когда начнет оказываться, что партнер(ша) по отношениям этого не выдерживает. Чем дальше – тем больше вероятность того, что количество возникающих неприятностей перейдет в качество, а далее – в травму. Вернее, в ретравматизацию. В принципе, на том же самом переносе обычно основываются и отношения, в которых “все плохо-плохо-плохо, но я найду сто тысяч мульёнов причин того, почему мне ничего не нужно менять”.

Это, в общем-то, обычное дело – когда на терапию приходят с темой про развод или про отношения в паре – и через четыре-пять сессий тема меняется на отношения с родителями. Потому что – похоже. Потому что по-другому и быть не может. Ведь самый первый и самый сильный опыт жизни в близости мы получаем именно там, с мамой и папой. И именно в этот момент многие, пришедшие “про отношения”, с терапии соскакивают.

Потому что дальше – тяжело и больно. Потому что проще думать, что “не повезло”, “не сложилось”, “не тот человек попался”, “я как-то неправильно себя вел(а), теперь буду делать по-другому”. И жить надеждой, что встретится – непременно встретится! – тот самый или та самая, кто поймет до донышка, излечит-исцелит все душевные раны, обеспечит счастье по безлимитному тарифу. В общем – окажется, как говорят в психоанализе, “хорошим объектом”. И обычно этот путь надежды ведет в тупик хронической разочарованности. И хронической же ретравматизации. Потому что причина – внутри, ожидания-отношения к партнеру – там же, и ранится человек таким образом раз за разом опять же сам об себя, об свой собственный жизненный сценарий и свое нежелание его пересматривать, перетряхивать и менять.

А вообще, вступая в отношения – особенно если у вас уже имеется груз прошлых неудач – нехудо бы помнить, что партнер и психотерапевт – это разные люди. Все свои заморочки из прежних отношений полезнее (и для вас, и для отношений) нести именно к терапевту. У партнера обычно своих достаточно.

Ну а коль у партнёра своих заморочек достаточно, то понятно, почему диалог не работает. Каждый утыкается в свои травмы. Это может проявляться в том, что один из партнёров не слышит другого. Или слышит, но совсем не то, что говорит, партнёр. Или впадает в истерику. Или разрывает контакт, убегая к маме.

Короче, получается разговор слепого с глухим. И результат соответствующий.

Выход традиционен – нужно разбираться в себе и с собой. Человеческая психика выгодно отличается от человеческого организма тем, что может восстанавливаться. Это ногу вырастить невозможно. А травму в психике залечить можно (правда, лишь в том случае, если речь не идёт о психическом заболевании).

Способ лечения известен – пятьдесят часов личной терапии. Ну да, скучно, ну да, предсказуемо, ну да, не всегда гарантирован результат. Тем не менее, пока других путей предложить не могу. Религия нынче помогает далеко не всем.

В развитие темы рекомендую вот этот материал.


На главную